Новые КВ: память сердца

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Новые КВ: память сердца » О нас, душевных » Благородное безумие.


Благородное безумие.

Сообщений 1 страница 15 из 15

1

http://xmages.net/storage/10/1/0/c/d/upload/9f8e28ba.png

Дети для родителей — это их бессмертная душа, протянутая в будущее с надеждой на счастье. Если ты посмел стать несчастным, то ты не оправдал их ожиданий… Понимаешь?.. Предал их самые главные в жизни — и в смерти — надежды… Это я, конечно, сейчас так формулирую… А тогда… я загнала свой скулёж куда-то очень глубоко и стала назло всему радоваться жизни — может, сама научилась, или у моих родителей оказалась весёлая бессмертная душа… (с) Ник Горькавый

Вот что я тебе скажу, дружок: несчастным быть куда легче, чем быть счастливым, а я не люблю, слышишь, не люблю людей, которые ищут легких путей. Не выношу нытиков! Будь счастливым, черт побери! Делай что-нибудь, чтобы быть счастливым! (с) Анна Гавальда

0

2

Очень.

Шоколад|Закрыть

Моя мать была ведьмой. По крайней мере, она называла себя ведьмой, а частенько и искренне в это верила, так что в конце концов уже нельзя было определить, притворяется она или колдует по-настоящему. Арманда Вуазен чем-то напоминала ее: блестящие коварные глаза, длинные волосы, некогда, должно быть, иссиня-черные с отливом, мечтательность вкупе с цинизмом. От матери я научилась всему, что сформировало меня как личность. Научилась искусству обращать поражение в успех, вытягивать вилкой пальцы, дабы отвратить беду, шить саше, варить зелье, верить в то, что встреча с пауком до полуночи приносит удачу, после — несчастье… Но главное, она передала мне свою любовь к перемене мест, цыганскую непоседливость, которая заставляла нас скитаться по всей Европе и за ее пределами: год в Будапеште, следующий — в Праге, полгода в Риме, четыре года — в Афинах, затем через Альпы в Монако и вдоль побережья — Канны, Марсель, Барселона… К восемнадцати годам я потеряла счет городам, в которых мы жили, и языкам, на которых говорили. На жизнь мы тоже зарабатывали по-всякому: нанимались официантками, переводчиками, ремонтировали машины. Иногда покидали дешевые отели, в которых останавливались на одну ночь, через окно, не оплатив счет. Ездили на поездах без билетов, подделывали разрешения на работу, нелегально пересекали границы. Нас депортировали бессчетное число раз. Мать дважды арестовывали, но отпускали без предъявления обвинения. И имена мы меняли, переиначивая их в соответствии с традициями того или иного региона, в котором ненадолго оседали: Янна, Жанна, Джоанн, Джованна, Анна, Аннушка… Гонимые ветром, мы, словно преступники, постоянно находились в бегах, переводя громоздкий жизненный багаж в франки, фунты, кроны, доллары…
Не думайте, будто я страдала; жизнь в те годы я воспринимала как чудесное приключение. Нам с матерью хорошо было вдвоем. Потребности в отце я никогда не испытывала. У меня было много друзей. И все же, должно быть, эта неустроенность — вечные скитания, необходимость постоянно экономить — порой угнетала ее. Тем не менее мы продолжали мерить дороги, год за годом только увеличивая темп, — задерживались в одном месте на месяц, в крайнем случае на два, а потом вновь пускались в путь, словно изгнанники, гоняющиеся за последними лучами солнца. Не сразу, лишь по прошествии нескольких лет, поняла я, что убегали мы от смерти.
Ей было сорок. Она умирала от рака. Мне она призналась, что про болезнь знает давно, но в последнее время… Нет, в больницу она не ляжет. Никаких больниц, ясно? Ей осталось жить считаные годы, может, месяцы, а она еще хочет посмотреть Америку: Нью-Йорк, флоридские Эверглейдс… Мы теперь почти каждый день проводили в дороге. Мать по ночам, думая, что я сплю, гадала на картах. В Лиссабоне мы сели на пароход — нанялись работницами на кухню. Освобождались в два-три часа ночи, поднимались с рассветом. И что ни ночь — карты. Засаленные от времени и почтительного прикосновения пальцев. Раскладывая колоду на койке перед собой, она тихо бубнила себе под нос обозначения выпадавших карт, день ото дня все глубже погружаясь в пучину путаного бреда, в конечном итоге полностью завладевшего ее сознанием. Десятка пик, смерть. Тройка пик, смерть. Двойка пик, смерть. Колесница. Смерть.
Колесницей оказалось нью-йоркское такси, сбившее ее однажды летним вечером, когда мы закупали продукты на запруженных улочках китайского квартала. Но лучше уж погибнуть под колесами, чем умирать мучительной смертью от рака.

Отредактировано Физалис (2011-08-20 18:33:18)

0

3

Джоанн Харрис|Закрыть.

Это факт относительно малоизвестный, но всего лишь за год мертвым отправляют около двадцати миллионов писем. Люди забывают, что все-таки следовало бы приостановить поток корреспонденции, поступающий на имя покойного, — ох уж эти горюющие вдовы и будущие наследники! — и подписка на журналы не бывает аннулирована; друзья, живущие далеко, остаются неоповещенными, а задолженность в библиотеку — непогашенной. А значит, двадцать миллионов циркуляров, банковских извещений, кредитных карт, любовных писем, рекламных проспектов, поздравительных открыток, анонимных доносов и коммунальных счетов, которые каждый день бросают на коврик у двери или в щель почтового ящика, скапливаются, превращаясь в настоящие груды, падают в лестничный пролет, выползают из переполненных почтовых ящиков на лестничную клетку, никому не нужные валяются на крыльце — ведь адресат их уже никогда не получит. Мертвым нет до них дела. Впрочем, что гораздо важнее, нет до них дела и живым. Живые, погруженные в мелкие повседневные заботы, даже не подозревают, что в двух шагах от них происходит чудо: мертвые возвращаются к жизни.
Не так уж много для этого и нужно: парочка счетов, имя, почтовый индекс — в общем, ничего особенного; все это легко можно найти в любом старом чулане, в мусорной корзине, на помойке; иногда разорванным на клочки (возможно, лисицами), а иногда лежащим прямо на крыльце, точно подарок. Многое можно узнать, роясь в куче ненужной корреспонденции: имена, подробности, касающиеся банковских вкладов, пароли, адреса электронной почты, коды охраны. Если правильно сопоставить все эти данные, можно снять деньги с банковского счета или открыть новый, можно взять в аренду автомобиль, можно даже подать заявление на выдачу нового паспорта Все равно мертвым такие вещи больше не нужны. В общем, как я и сказала, это подарок, который нужно просто поднять с пола.
Иногда, впрочем, Судьба сама вручает подобные подарки, и тут уж держи ухо востро. Carpe diem, а кто прозевал удачу, пусть идет к черту.
Вот почему я всегда читаю некрологи и порой умудряюсь раздобыть все необходимые сведения еще до того, как состоятся похороны. Именно поэтому, когда я вижу этот знак Судьбы, а под ним еще и почтовый ящик, полный писем, то принимаю подобный дар с учтивым поклоном и благодарной улыбкой.
Разумеется, это был не мой почтовый ящик. Почтовое обслуживание здесь лучше, чем во многих других местах, так что не по адресу письма доставляют редко. Отчасти именно поэтому, кстати, я предпочитаю жить в Париже; ну и еще, конечно, из-за здешней еды, вин, театров, магазинов и поистине неисчерпаемых возможностей. Однако Париж здорово бьет по карману — накладные расходы просто невероятные! — и, кроме того, мне вот уже некоторое время до смерти хочется придумать себе какую-то новую жизнь. Почти два месяца я весьма удачно играла роль преподавательницы одного из лицеев 11-го округа, но в связи с недавно возникшими там неприятностями решила разом покончить с прежней жизнью (прихватив с собой двадцать пять тысяч евро из ведомственных фондов, которые собиралась положить на счет, предусмотрительно открытый мною на имя бывшей коллеги, и через пару недель незаметно снять) и стала присматривать себе подходящую квартирку.
Сначала я попыталась найти что-нибудь на Левом берегу. Мне это, разумеется, не по карману, но девушка из агентства этого не знала. Так что со своим английским акцентом и документами на имя Эммы Виндзор, с сумочкой от «Малберри», небрежно повешенной на плечо, в платье от Прада, с нежным шепотом обвивавшем мои обтянутые тонкими чулками лодыжки, я вполне могла себе позволить приятную утреннюю прогулку среди богатых особняков и дорогих магазинов.
Я сразу попросила показывать мне только уже пустующее жилье. На Левом берегу имелось несколько роскошных апартаментов с видом на реку; это были квартиры в больших особняках с садиками на крыше или пентхаусы с паркетными полами.
С некоторым сожалением я отвергла их все, хоть и не смогла удержаться от возможности прихватить кое-какие полезные мелочи. Журнал — в целехоньком полиэтиленовом пакете — с номером банковского счета подписчика; несколько банковских уведомлений; а в одном месте меня ждала поистине золотая находка: банковская карточка на имя Амели Довиль; чтобы ее активировать, требовалось всего лишь позвонить по телефону.
Я оставила девушке номер своего мобильника. Разговоры по нему оплачивала некая Ноэль Марселен, чье удостоверение личности я раздобыла несколько месяцев назад. Оплата ее счетов производится на самом современном уровне — бедняжка скончалась в прошлом году в возрасте девяноста четырех лет, и это означает, что тому, кто попытается отследить мои звонки, придется изрядно попотеть. Мой счет за интернет — также на ее имя — по-прежнему аккуратно оплачивается. Эта Ноэль слишком дорога мне, жаль было бы ее потерять. Но становиться ею я совершенно не намерена. Во-первых, не хочу, чтобы мне уже исполнилось девяносто четыре. А во-вторых, мне попросту надоело получать рекламные проспекты всевозможных колясок и подъемников для инвалидов.
Мое последнее удостоверение личности было на имя Франсуазы Лавери, преподавательницы английского языка из лицея имени Руссо, 11-й парижский округ. Возраст — 32 года, родилась в Нанте, вышла замуж за Рауля Лавери и в тот же год овдовела — муж погиб в автомобильной катастрофе накануне первой годовщины со дня свадьбы, что, по-моему, весьма романтично и отчасти объясняет, отчего у нее такой меланхоличный вид. Строгая вегетарианка, довольно застенчивая, старательная, но не слишком способная, то есть для меня никакой угрозы не представляет. В общем и целом довольно милая особа, и это всего лишь означает, что судить по внешнему виду никогда не стоит.
Сама-то я нынче ничуть на нее не похожа. Двадцать пять тысяч евро — сумма немаленькая, и всегда есть шанс, что кто-то заподозрит, где тут собака зарыта. Большинство людей, впрочем, не испытывают ни малейших подозрений — многие не заметили бы и преступления, совершаемого прямо у них под носом, — но я стараюсь так сильно не рисковать; я давно поняла, что куда безопаснее просто все время находиться в движении.
Вот я и путешествую, причем налегке — потрепанный кожаный чемодан и ноутбук «Сони», в котором содержатся данные более чем на сотню подходящих личностей; в общем, я могу в один миг собрать вещички, а за два-три часа и полностью замести все следы.
Именно так исчезла Франсуаза Лавери. Я сожгла все ее документы, корреспонденцию, банковские данные, записи. Закрыла все ее счета. А ее книги, одежду, мебель и прочее передала в Croix Rouge. К чему иметь при себе лишние улики?
После этого мне пришлось подыскать себе новое обличье. Я сняла номер в дешевой гостинице, расплатилась кредитной карточкой Амели, переоделась в вещи Эммы и отправилась по магазинам.
Франсуаза одевалась немодно и скучновато: средний каблук, аккуратная прическа. Та, в чьем обличье я выступаю теперь, ничуть на нее не похожа. Зози де л'Альба — так ее звали, и она, в общем, казалась иностранкой, хотя и нелегко было бы с ходу определить, откуда она родом. Она настолько же яркая, насколько Франсуаза была бесцветной, носит драгоценности, причем даже в волосах, обожает яркие цвета, а ее одежда отличается изрядной фривольностью; страшно любит базары и большие «винтажные» магазины, а скромных туфель даже в гроб не наденет.
Подобная перемена облика была мной тщательнейшим образом продумана. Я вошла в магазин как Франсуаза Лавери — в серенькой двойке с ниткой искусственного жемчуга на шее — и через десять минут вышла оттуда совершенно неузнаваемой.
Но остается главная проблема: куда пойти? О Левом береге, хотя это и весьма соблазнительно, даже речи идти не может, хотя я считаю, что с Амели Довиль вполне можно содрать еще несколько тысяч, прежде чем и ее отправить на помойку. Разумеется, у меня есть и другие источники средств, не считая самого недавнего — мадам Бошан, исполнительного секретаря, занимающегося финансами в том департаменте, где я прежде служила.
Открыть кредитный счет ничего не стоит. Парочки использованных счетов за коммунальные услуги или даже старых водительских прав вполне достаточно. А при нынешнем росте количества товаров, покупаемых в кредит, подобных возможностей с каждым днем все больше и больше.
Впрочем, мои потребности простираются гораздо дальше простого поиска средств к существованию. Скука, обыденность — это ужасно. Мне необходим простор, возможности для приложения моих способностей и умений, я жажду приключений, перемен, сражений с Судьбой.
Настоящей жизни.

0

4

1. Занести бадминтон в графу жизненных интересов.
2. Побольше юмора, детка. Ты даже не представляешь, как может быть полезно хорошее чувство юмора.
3. Не хвататься за стол, как за последнюю надежду.
4. Пуговицы.
5. Научиться начинать.
6. Планировать время.
7. Не обращать внимания. Пофиг, пофиг, пофиг.
8. Всё не так уж плохо ^
9. Зависть - плохое чувство, нам этого не надо.
10. Криворукость не лечится.
11. Научись не мазать мимо ракетки, и всё будет ОК.
12. Сжечь.

0

5

Надо срочно перечислить позитивное.
1. Выспалась.
2. После среды время ускоряется, так что до субботы дожить можно.
3. Листопад.
4. Спокойно, спокойно.
5. Я закончила эту вазу, я закончила эту роспись, я не отстала по композиции!
6. Терри Пратчетт! **
7. Юмор, и ничего, кроме юмора.
8. Теперь можно поболтать по часу, и никто не наорёт.
9. В сущности, всё налаживается. Не будешь спать днём - будет много времени.
10. Вторые Герои, хех. х)
11. Художка - это здорово. Так держать.

0

6

Свирель написал(а):

Вторые Герои

ты про сериал? -с надеждой-

0

7

Карась написал(а):

ты про сериал? -с надеждой-

Не-не. Великая стратегическая компьютерная игра, в которую почему-то никто не играет.
Вторые ещё не совершенны, но вот Третьи - это, наверное, единственная неустаревшая игра, в которую ещё родители заигрывались >.< Она прекрасна, ех.

А что за сериал?

0

8

Уголок самокритики, хех.
все такие взрослые и крутые, что я пожалуй, пойду.
учитесь быть собой, люди. учитесь. не убивайте в себе ребёнка, он - настоящий. вы курите, вы шутите, у вас друзья, да? вы слушаете клёвую музыку, вы так серьёзны, вы так много думаете о смысле жизни, любви и прочих важных вещах, вы та-ак модны и изысканны, вы знаете кучу цитат из книг, которые никогда не читали, вы примеряете цинизм, как наряд, вы находите множество изящных сравнений, так много, что и сами теперь думать не можете? вы не можете до отупения играть в какую-нибудь детскую игру с друзьями и смеяться, вы боитесь быть искренними, вы сидите в Интеренете и ругаете наш несправедливый мир? Вы не любите дождь, хотя он так уютно шумит за окном, вы заполняете дневники рассуждениями о собственной неповторимости, что только вы слушаете свист ветра и листопад, вы всегда так несчастны, но горды. вы пишете с маленькой буквы, потому что это прикольно, вы любите ретро, потому что это классно, вы лоюите кофе, потому что это клёво и ставите точки в никах, потому что это круто. ха-ха, это просто смешно. вы так пыжитесь, пытаясь показаться взрослее, умнее, талантливее и оригинальные. этакие непонятые души. будьте простыми, чёрт возьми, пожалуйста.
Нет-нет, ничего личного.

+1

9

Хаха|но верно же

Интуитивно-этический интроверт (ИЭИ) — Лирик (Есенин)

Описание И. Вайсбанда

1. Несколько мечтательный романтик, человек скорее размышления, чем действия. Индивидуалист. Настоящее его вообще волнует слабо, его вдохновляют блестящие перспективы городов, которые, вероятно, когда-либо будут построены. Достаточно эмоционален, хорошо понимает чувства другого и не скрывает собственные. Но его эмоциональность постоянно немного неполная, с довольно явно выраженными элементами ожидающего наблюдения. Эмоции проявляет не тогда, когда у другого бы «переполнилась чаша», а когда он сам посчитает нужным. Подход к эмоциям очень творческий: например, ярость может считать этичной, а сдержанность — неэтичной.

2. Влюбчив. Другого среди серой массы для него выделяет сила, целеустремлённость, интеллект. Несомненно, если эта сила поддается его эмоциональной экспансии. Очень терпим к людям, понимает их и старается прощать им слабости.

3. «Улыбка Тутанхамона». В экстремальных условиях его оружие — умение демонстрировать своё отношение к происходящему, показать его смешные стороны. Отсюда тонкое чувство юмора (Джером К. Джером) и очень характерная прозрачная улыбка в острые моменты. Улыбка чаше всего признак тревожности. Назначение этой улыбки — поднять боевой дух и возбудить партнёра.

4. Элегантный. Выглядит уравновешенным и подтянутым. Широко открытые глаза практически не зажмуриваются. Брови, как правило, дугообразны, без склонности опускаться. Элегантность на каждый день, а не по праздникам. Редко увидишь его в неизящной позе, его интонации изысканны. Пластика движений и ритм. Тем удивительнее две вещи: он не обращает особого внимания на элегантность других (его дуал Жуков подчеркнуто недемонстративен); в его квартире царит хаос. И вещи, и люди, попавшие в его дом, должны сами найти себе место. Или кто-то должен это место подсказать.

5. Меценат. Борец за эмоциональное раскрепощение людей. Чувствует ответственность за настроение своих близких, их жизненный тонус. Использует своё тонкое чувство юмора, чтобы расшевелить, растормошить людей. В компании оглядывает собравшихся не для того, чтобы определить, кто как одет, а чтобы увидеть, как кто себя чувствует (это именно то, что следует пересказать и другим). По большому счёту он мечтает внести гармонию в общество. История для него — это история искусства. Ярко выраженное влечение к красивому: стихи, живопись, изящные безделушки. Сам старается быть изящным. Обожает общаться с художниками, поэтами, богемой и вообще с экзотичными людьми.

Наилучший партнёр в браке, дружбе, работе — Жуков.

Ваша квадра (четвёрка типов, в обществе представителей которых отношения налаживаются лучше всего): Горький, Гамлет, Жуков, Есенин.

Ваша сильная черта — умение чувствовать себя в потоке времени, эмоционально раскрепостить себя и близких людей. Улыбайтесь — вы делаете это так обаятельно. Воодушевляйте близких — они нуждаются в вас. Вы — человек искусства, эрудит, энциклопедист.

Развивайте умение понимать состояние других людей, их интересы. Учитывайте это состояние и эти интересы, тогда ваши поступки всегда будут соответствовать обстоятельствам.

Описание Е. Филатовой

1. Главная ценность в мире — роскошные сады собственного воображения. С их помощью можно проникнуть в прошлое и будущее, почувствовать окружающий мир в его целостности, уловить динамику происходящего и далее эмоционально вдохновить людей на необходимые действия.

2. Мне хочется жить не хуже других, но сам я не способен быть практичным, мне трудно вспомнить, на что я трачу деньги и куда они все ушли. Я не могу устоять перед покупкой чего-то «красивенького» или «вкусненького».

3. Трудовая деятельность для меня может быть эффективной только в том случае, если она творческая, и у меня есть подходящее настроение. Мне тяжело заниматься рутинными делами, особенно решать бытовые проблемы.

0

10

Хм.|ну в общем да

Есенин (Интуитивно-этический, ИЭИ)

Автор описания - психолог Елена Заманская

Есенин часто производит впечатление человека, с одной стороны витающего в облаках, отрешенного от внешнего мира, а с другой – невероятно контактного, отзывчивого, переживающего сердечно и глубоко. Тайна есенинской загадочности привлекает многих, но открываются Есенины избранным, небольшому кругу близких людей, которым будут близки или важны изменчивые движения их души.

Есенина можно назвать идеалистом, собирателем и оберегателем духовных идеалов разных эпох. И это идеалы, наполненные переживанием, глубоко личным откликом на происходящие и происходившие когда-то события.

Мелочи повседневной жизни в восприятии Есенина отступают на задний план, а главными, основополагающими, становятся внутренние, скрытые течения собственной душевной жизни. Откликаясь чувствами на происходящее вокруг, с юных лет переживая глубочайшим образом происходящее внутри, Есенины видят чувства и душевные переживания других людей, могут их распознать по малейшим проявлениям и предугадать.

Наименее практичные из всех остальных типов, Есенины живут совершенно иной, не будничной, не бытовой жизнью, все тонкости и сложности которой доступны для понимания только им самим и тем, с кем они захотят поделиться.

Обычно Есенины легки и приятны в общении, они следуют нравам, принятым в обществе, не стремятся выделяться, быть на виду, но для себя всегда оставляют право на приватную внутреннюю жизнь, право на оценки людей по своим внутренним ценностям, внутренним же законам морали и нравственности, которые Есенин создает сам, в течение своей жизни, опираясь на чувства и наблюдения.

Время, события и люди в них – вот области притяжения интересов Есенина. Жизненные драмы, трагедии, комедии, фарсы, происходящие ежедневно и происходившие всегда, с самых первых шагов человечества, события, связывающие людей и разлучающие их, превратности судеб, смены эпох, умонастроений, властей – в этом перемешанном потоке истории и реальной жизни Есенин великолепно ориентируется. Тени прошлого не мешают, а скорее помогают видеть настоящее и будущее, создают фон сокровенного смысла существования.

Легко отрываясь от реальности, Есенин любит погружаться в иррациональный мир мечты. Великолепные сюжеты для таких путешествий дарит ему искусство, литература в первую очередь. Следуя в своем воображении за литературными героями, Есенин сопереживает, обогащает свой жизненный опыт, украшает грубую реальность изящными красивыми сюжетами.

Кино, литература, живопись или психология – это для Есенина прекрасный повод расширить и углубить диапазон своих чувственных переживаний. События культуры, произведения искусства воспринимаются им глубоко лично, информация принимается, прежде всего, сердцем и воображением.

И, конечно, имеет большое значение, в какой среде развивается личность представителей этого типа, достаточно ли ценится в этой среде духовность, есть ли возможность оторваться от сугубо бытовой стороны жизни.

Есенину дана способность предчувствовать и предугадывать. Он находится в незримом контакте с настроениями общества, отделяя их от своего собственного. Назревание событий, ведущих к переменам, динамику таких событий Есенин может чувствовать очень точно. Особенно тонко он воспринимает приближение кризисных ситуаций. И обычно предупреждает своих близких об этом. Сообщает, что близка опасность и пора действовать. А сам умеет избегать и обходить неприятности, не анализируя события, а чувствуя их. Или выжидать, ожидать подходящего момента, чтобы потом действовать быстро.

Есенины чаще всего мягки, задумчивы, осторожны в своих высказываниях, предпочитают подстраиваться под других, не создавая конфликтов, исповедуя принцип «живи сам и дай жить другому». Но при этом Есенин остается при своем мнении или в своем потоке чувств и размышлений. И одновременно - открытым и восприимчивым к новой информации, меняя свои представления, если это необходимо по ситуации. Готовность к переменам, способность легко изменить планы для решения насущных задач и изменить будущее под себя, включить окружающих в свой внутренний ритм – это сильные стороны Есенина.

Большинство людей этого тима дополняют обыденную жизнь самосозерцанием и стремлением к самопознанию, к самосовершенствованию. Понимание себя, ответ на вопрос «кто я?» - очень важные составляющие жизни Есенина. Причем, вопрос этот возникает вновь и вновь на протяжении всей жизни, и сам вопрос, а так же те чувства, тот душевный отклик, которые этот вопрос вызывает, важнее точного, ясного и окончательно разумного ответа. Важнее быть в контакте с внутренними изменениями, чувствовать их. А почувствовав, мысленно направляться в будущее, в «прекрасное далёко», поскольку в будущее Есенин смотрит с оптимизмом, настроен на то, чтобы оно было светлым. И окружающим помогает поверить именно в светлое будущее, что особенно актуально в смутные времена, когда нет ясного ответа, как поступать здесь и сейчас.

К поступкам, необходимым в определенной ситуации, Есенин окружающих побуждает эмоциональным воздействием на них. Он умеет влиять на настроение людей, но не словами, не уговорами, а эмоциональным всплеском.

Есенин проявляет эмоции именно в тот момент, когда они их можно и нужно проявить. И это часто не столько реакция, ответ на происходящее, а именно активное воздействие. Когда плакать, а когда смеяться – в сознательном управлении Есенина. Чувства будут совершенно искренними, но подходящего момента (а это может быть и наивысший накал чувств, а может быть ситуация, в которой уже существующие чувства становятся активны) Есенин подождет.

Пребывая в контакте с чувствами близкого человека, вплоть до проникновения в самые сокровенные части его внутреннего мира, или чувствуя эмоциональный настрой группы, Есенин способен творить настроения людей – и близких, и далеких. Без стеснения показывая окружающим свои чувства, он может заразить своим настроением других, способствуя их эмоциональному раскрепощению.

Отдельно хотелось бы сказать об очень важном качестве Есенина – способности принимать эмоциональную жизнь близкого человека такой, какая она есть. И только плавно, ненавязчиво и постепенно стараться ее гармонизировать, сделать социально более приемлемой. Сам, будучи человеком интенсивных эмоций и широкого эмоционального диапазона, Есенин сопереживает чувствам другого и оказывает душевную и эмоциональную поддержку, понимает и принимает партнера. И даже может оправдывать какие-то негативные порывы, опираясь на свою внутреннюю систему ценностей, свое понимание морали и свое видение динамики будущих перемен к лучшему в человеке.

В благоприятной среде, в дружественной компании Есенин искрится эмоциями, много шутит, вызывая дружный смех окружающих. Он ценит юмор и способен видеть смешное в житейских ситуациях, в обыденной жизни подмечает множество забавных моментов и любит делиться ими с друзьями, поднимая им настроение.

Настроение людей Есенин видит прекрасно. И отличает социальную маску от истинного, настоящего состояния души. В общении обращается именно к настоящему состоянию. Может подбодрить, вселить оптимизм, настроить на боевой лад. Несмотря на то, что сам он – натура мечтательная и лирическая, веселиться на всю катушку тоже ему свойственно.

А вот истинные чувства самого Есенина для многих остаются тайной, поскольку он великолепно умеет создавать образ, подходящий к ситуации и позволяющий скрыть свое настроение. Так происходит во многом потому, что Есенин живет напряженной эмоциональной жизнью, большая часть которой протекает внутри, и хочет оберечь свой загадочный внутренний мир от посягательств извне.

Этот мир так тонок, хрупок, изящен и раним, что Есенин даже будучи в центре внимания, может выборочно держать дистанцию с не очень приятными себе людьми, не способными принять возвышенные и тонкие чувства. И эту невидимую границу порой практически невозможно преодолеть, если сам он не хочет подпускать человека ближе. Тем более что прогнозировать поведение людей для Есенина нетрудно.

Ярко выраженное тяготение Есенина к прекрасному проявляется не только в его взаимоотношениях с людьми, интересе к искусству, литературе, поэзии, но и в стремлении выглядеть достойно. Внешний облик и в частности одежда имеет для него большое значение. Одежда тоже составляющая часть образа, отражение внутреннего мира и хорошего вкуса. Одеваться Есенин старается элегантно, и хотя в качестве вещей ему разбираться довольно сложно, стиль обычно выбирается безошибочно. Даже следуя моде или нормам, принятым в обществе, Есенин обязательно вносит частицу своей индивидуальности.

А недостаток умения создавать комфорт и уют жилища он с лихвой искупает другим - умением поддерживать эмоциональный комфорт, вниманием к человеку, тактом и мудрым пониманием особенностей другого.

Не менее сложна для Есенина деловая активность. Практичность – не его сильное качество, дела частенько зависят от настроения. И Есенин очень обрадуется, если рядом окажется человек целеустремленный, с деловой хваткой и твердо стоящий на материальной почве. Человек, который возьмет и сделает вместо того, чтобы объяснять как. Помогают не рекомендации, а конкретная помощь. И надо сказать, что Есенин привлекает людей сильных, влиятельных, решительных. Он привносит в их жизнь оптимизм, способность создавать веселую атмосферу, наполнять жизнь духом и чувством, сглаживать конфликты и предвидеть неприятности. Рядом с таким человеком Есенин способен проявить по максимуму свой дар предвидения.

Столь же комфортно Есенин будет себя чувствовать, если произвольное течение его жизни будет направлять волевой и активный партнер, которому многое нужно и многого хочется. Проникаясь активным и напористым подходом к жизни, легитимностью прав на собственные желания, Есенин почувствует себя гораздо более уверенным и устойчивым. Лучше будет понимать свои потребности и найдет свой путь для их реализации.

Он будет делать все необходимое для такого важного и ценного человека, постарается, чтобы его судьба сложилась как можно более удачно, чтобы жизнь не была пресной, однообразной, а была наполнена и духовно, и эмоционально. Способность пробуждать в людях духовное начало, обращаться к лучшему в них, располагать к себе, вызывать симпатию, побуждать к сильным и красивым поступкам – это то, чем щедро одарены представителям типа Есенин от природы.

* * *

В детстве Есенины бывают очень разными. От застенчивых, скромных и послушных до своевольных, капризных и дерзких. Многое зависит от домашней обстановки и стиля воспитания родителей. Но вот со всем спектром эмоций родителям точно придется познакомиться, пока ребенок осваивает собственные чувства и испытывает чувства окружающих на прочность. Объединяет детей типа Есенин и огромный интерес ко всему новому, большое любопытство к жизни. Таким детям помогают любящие родители, которые авторитетны в глазах ребенка. А маленький Есенин своим обаянием способен растопить сердце самого строгого родителя.

В школе Есенины обычно учатся хорошо, хотя редко кто из них имеет очень высокие амбиции в отношении знаний. Многие учатся прилежно, чтобы не огорчать родителей. Предпочитают гуманитарные предметы. Рано начинают увлекаться литературой: поэзией, приключенческими романами и книгами о любви.

У них много друзей, общение со сверстниками доставляет большое удовольствие. Веселятся со всеми, участвуют в разнообразных проказах, но выходят сухими из воды, не получая наказаний и упреков от учителей. Часто бывают любимчиками учителей, но отношения с одноклассниками из-за этого не портятся.

А сами, став родителями, ведут себя с детьми мягко, с пониманием относятся к желаниям детей, умеют создавать теплые и близкие отношения. Но следят за тем, чтобы свобода не перерастала во вседозволенность. За внешней мягкостью таких родителей скрывается внутреннее упрямство, благодаря которому они миролюбиво, но твердо проводят свою воспитательную политику.

Придавая большое значение культурным ценностям, родители типа Есенин стремятся пробуждать в своих детях тягу к прекрасному. Они сами любят литературу, живопись, музыку, историю и создают дома соответствующую атмосферу, при которой невозможно пройти мимо духовных составляющих жизни, не прикоснуться к тонким эстетическим переживаниям. Поощряют интересы и увлечения детей, гордятся их успехами. Многие Есенины очень любят природу и детям прививают такую же любовь.

Есенин довольно часто бывает душой небольшой компании. Многие сохраняют детскую еще дружбу, пронося ее через всю жизнь. А, собираясь с друзьями в компании, Есенин просто-таки искрит обаянием, рассказывает веселые истории, непринужденно шутит, обращая внимание на смешные стороны событий. Ему самому нравится общаться, интересны люди, их рассказы, новости. Он заинтересованно и внимательно слушает, относится к тем людям, которые могут и настроение поднять, и внимательно выслушать все, что на душе.

Привлекают Есенина люди неординарные, необычные, яркие, способные на красивые поступки. И хотя он ждет, когда другой проявит инициативу, все условия для ее проявления создает сам, иногда находчиво используя небольшие хитрости.

Есенин – особенный тим, несущий в себе все содержание нашего национального менталитета. Ценность чувств и культуры, связь с историей и традицией, загадочная душа, которую невозможно понять западным прагматичным разумом – все это близко и знакомо каждому человеку, живущему в России.

Есенин как будто находится в стороне от проторенных дорог к успеху, от торжества технологий, рационализма западной культуры, но не остается в прошлом, а идет своей особенной дорогой, опираясь на интуитивное чувствование, не боясь неизвестности и перемен. Есенин знает, что на его улице будет праздник, верит в доброе будущее, каким бы трагическим ни было прошлое. Более чем любой другой тим социона, Есенин ощущает мощность наших корней, глубину и богатство нашей культуры, чувствует свою неразрывную связь с традициями национальной русской духовности.

0

11

Ммм. Хочу найти кого-нибудь и устроить сцену. Неважно, наорать, разбить что-нибудь или ещё что-то. Просто как хочется наконец поистерить, в сущности, без причины, и вылить всю эту чёртову усталость. Но я всегда та-ак вежлива. Даже наорать нормально не могу.
Это нормально, нет?

Нет, я знаю. Я хочу комнату с разными чучелами, нет, просто тканевыми фигурами людей. На которые можно вволю наораться. Или комнату с бумагой, которую можно рвать. Или резать. Кстати, резание бумаги очень успокаивает. Во всяком случае, лет до десяти я исправно уничтожала тонны бумаги, это просто клёво.
Или просто отдельную комнату *___:

+1

12

Свирель написал(а):

Это нормально, нет?

хм .__.
вообще нормально

0

13

Серолап, и я задавала такие дурацкие вопросы?
Впрочем, это даже не оригинально (;

0

14

Чай с птицами|Закрыть

ЧАЙ С ПТИЦАМИ

Иные люди живут всю жизнь, не поднимая глаз от земли. А другие мечтают о полете.

Странность Мортимер-стрит — в том, что никто из ее обитателей не водится с другими. Такая уж это улица — оживленная, но неприветливая, тесная, но недружелюбная. Большие дома с оштукатуренными фронтонами, стоящие в дальнем конце ее, слишком далеки, но нас, жителей таунхаусов, эти дома подавляют, хоть они уже и миновали пору своего великолепия, словно ряд свадебных тортов, попавших под дождь.

Таунхаусы стоят теснее, но люди в них живут как птицы в клетках, ссорятся из-за парковочных мест и клюют друг друга под прикрытием тюлевых занавесок. Сплетни здесь — разменная монета, и чем гаже сплетня, тем лучше, а самое большое преступление — быть чужаком.

Уж кому и знать, как не мне: я ведь тоже из чужаков. Лицо не то, одежда не та, голос не тот. Я совсем иной расы, чем мои соседи, и им подозрительно мое желание жить среди них, на втором этаже большого таунхауса, примыкающего тылом и боками к трем таким же и превращенного в четыре отдельные однокомнатные квартиры.

Люди предполагают, с инстинктивным презрением, за которым прячется страх, что я студентка. На самом деле студентов в этих дешевых квартирах не бывает; люди, для которых предназначались эти квартиры, предпочитают снимать жилье в Стэнбери, где есть театр, кинотеатр и куча шумных пабов. А в Мортимер-стрит есть какая-то холодность — желание, чтобы тебя оставили в покое.

Сначала эта холодность меня устраивала. После двух лет в психиатрической лечебнице мне бешено хотелось уединения, тишины. Я наслаждалась тишиной своей комнатки, проводила часы в своей личной ванной, готовила долгие, сложные блюда в крохотной кухоньке. Иногда вечерами я делала кое-какую работу для «Добрых самаритян». Работа была довольно скучная, и я не бросала ее только по совету своего психотерапевта. Все остальное время я зарабатывала себе на жизнь в роли официантки. Это мой доктор тоже одобрял. Чтобы я не слишком терялась в собственных фантазиях.

Но дома — если Мортимер-стрит считать домом — я слишком наслаждалась уединением, чтобы добровольно его с кем-либо разделить. Сплетники про меня ничего не знали. Они видели, как я вечерами ухожу на работу, застегнув доверху унылое пальто, и решили, что я учусь на медсестру. Я этого не отрицала. Они сочли, что я «задираю нос» — видимо, из-за моего отказа посидеть с ребенком соседей — и после нескольких вялых попыток пробить мою защиту оставили меня в покое.

Потом, к моему отчаянию, кто-то въехал в квартиру напротив. Некий мистер Дзюдзо Тамаоки, судя по надписи на почтовом ящике; еще один иностранец, неодобрительно передал телеграф джунглей вдоль Мортимер-стрит. Мне было все равно. Я надеялась только, что он не будет шуметь и оставит меня в покое.

Какое-то время так и было. Я не видела его по нескольку дней. Из квартиры не доносилось почти никаких звуков. Он не пытался занять у меня чаю, не приходил и не уходил (или делал это неслышно), его не навещали друзья. Может быть, мой сосед такой же, как я: нелицо, пустота, призрак.

Мистер Тамаоки прожил напротив меня неделю, прежде чем я его увидела. Мы столкнулись на лестничной площадке и обменялись кратким взглядом, затем кивком. Я обнаружила, что разглядываю его с невольным любопытством. Этому человеку могло быть сколько угодно лет, он был маленький, аккуратненький, скромненький — человек, который претендовал на половину моего пространства тишины.

Он напомнил мне птицу, виденную когда-то в провинциальном зоопарке. Маленькая, тусклая, она съежилась в дальнем углу клетки, едва шевелясь, словно извиняясь за то, что на нее направлено столько внимания. В глазах ее были древность и печаль. Табличка под клеткой гласила: «Рождена в неволе». Вот такое же выражение я увидела на лице мистера Тамаоки. К тому времени оно было мне прекрасно известно: я видела его каждое утро в собственном зеркале в ванной комнате. Иногда — хотя реже — и сейчас вижу.

Прибытие мистера Тамаоки, как и прибытие любого незнакомца, возбудило на Мортимер-стрит определенное мимолетное любопытство. Кто-то сказал мне, что он — повар по овощам в ресторане в Стэнбери, но точно никто ничего не знал. Он никогда ни с кем не разговаривал. Встречаясь со мной на лестнице, он улыбался и кивал, прижимаясь спиной к стене, чтобы дать мне пройти. Эти встречи были часты — после первой недели я обнаружила, что его распорядок дня столь же размерен, как и мой. Ночью, падая в постель после вечера беготни с подносами, я иногда слышала, как он ходит по квартире или тихо, быстро говорит сам с собой по-японски. Гораздо чаще я не слышала ничего. Друзья к мистеру Тамаоки не ходили. Громкой музыки он не включал. Я могла предположить, что он часами сидит неподвижно, в молчании. Хотя я всегда ощущала его присутствие (у меня очень острый слух), оно было совсем не таким навязчивым, как я опасалась. По правде сказать, для человека моего темперамента он был бы идеальным соседом.

Если бы не одно «но». Каждое утро в половине шестого мистеру Дзюдзо Тамаоки доставляли овощи. Красный фургон, расписанный японскими иероглифами, грохотал по Мортимер-стрит, останавливался у дома, и двое мужчин выволакивали на тротуар закрытые ящики. Один грузчик звонил в звонок, а другой кричал в окно. В холодные дни они не глушили мотор, и из выхлопной трубы валили клубы дыма, в которых неоновый свет фонаря напротив приобретал мертвенный оранжевый оттенок. Грузчики стоически игнорировали мои робкие протесты. По правде сказать, когда я пыталась жаловаться, они вообще не подавали виду, что меня понимают. Они молча волокли ящики к дверям и ждали, пока Дзюдзо Тамаоки их заберет. Морковь, перцы, редиска, сельдерей, пастернак, глянцевые тыквы, желтые, фиолетовые и черные, как экзотические фрукты, блестели из хрустких раковин оберточной бумаги. Потом ящики с грохотом составлялись к стене, слышались громкие приказы, крики на лестнице, тяжелые шаги на площадке, последний двойной стук — это ящики ударялись об пол, и наконец долгожданный звук удаляющегося фургона, грубый треск выхлопа в утренней тишине.

Кажется, никого из обитателей Мортимер-стрит, кроме меня, это не волновало или они вообще ничего не замечали. Но я всегда страдала бессонницей, я просыпаюсь от малейшего шума. А пробуждение непоправимо: опять заснуть — невозможно. Из-за своей работы я ложилась очень поздно ночью. В лучшем случае мне удавалось поспать за ночь часов пять. А из-за овощей мистера Тамаоки мне доставалось менее четырех часов сна.

Сначала я пыталась взывать к нему, но он вежливо отвергал любые попытки завязать разговор. Записки, которые я прикрепляла к его двери, оставались без ответа. Мое молчаливое раздражение все росло. Я пыталась увидеть ответную неприязнь в мягких черных глазах мистера Тамаоки при встречах на лестнице, но он был бесстрастен. Единственными видами общения между нами были мой кивок и его улыбка.

Каждый вечер, в шесть часов, когда я шла на работу, он выходил из квартиры, неся в каждой руке по тяжелой бамбуковой корзине. Я ломала голову, что там такое в этих корзинах. Может, овощи? Но почему их не доставляют прямо в ресторан? Любопытство почти превозмогло мою тайную ненависть. При ежедневных встречах на лестнице я начала отпускать реплики, все более смелые из-за отсутствия реакции с его стороны. Мистер Тамаоки продолжал улыбаться и кивать с неизменной вежливостью, даже когда я не улыбалась и не кивала.

Шли недели, ничего не происходило, и мне пришло в голову, что, быть может, мой сосед не говорит по-английски. Эта мысль придала мне безрассудства — я начала бормотать оскорбления в спину кроткому человечку, который тащил вниз по лестнице две тяжелые корзины. Мои подозрения подтвердились, когда я услышала среди ночи, как он учит английский с помощью магнитофонных записей, трудолюбиво, запинаясь, без конца повторяя одни и те же фразы. «Позаруста. Извините. Спасибо. Вы осень добры». Однажды я услышала старую, шипящую запись: «О, если б мне крылья голубки».[41]

Лето выдалось необычно жаркое, казалось, что даже доски пола источают жару, что жара пыльным облаком мерцает над мостовыми. В квартире было душно; порой я лежала без сна часами, в капкане жары, в невыносимом предвкушении утренней доставки овощей. Это стало пыткой; я дергалась при каждом звуке из комнаты мистера Тамаоки, при каждом шаге за дверью. Его присутствие, даже молчаливое, приводило меня в ярость. Я следила за его окном по ночам, пытаясь разглядеть силуэт за бамбуковой занавеской. Несколько раз я обнаруживала, что стою у его двери и уже занесла руку, чтобы постучать. Я со все растущей горечью говорила себе, что уж лучше бы у него была шумная семья, лучше бы он играл на каком-нибудь громогласном музыкальном инструменте. Что угодно, только не этот загадочный тип со своими овощами.

Как-то раз, возвращаясь из магазина с покупками, я наткнулась на мистера Тамаоки, ожидавшего меня на лестничной площадке. Корзин нигде не было видно, и дверь его квартиры была открыта. Я не могла не заглянуть украдкой вовнутрь; через дверной проем видно было, что квартира, светлая, почти пустая, сияет всей яркостью послеполуденного солнца.

Юзо Тамаоки кивнул и, впервые за все время нашего знакомства, заговорил.

— Ча, — сказал он.

Я непонимающе уставилась на него.

Он опять кивнул.

— Позаруста. Позаруста.

И жестом пригласил меня внутрь. Дверь широко распахнулась. Я растерянно и неохотно последовала за ним.

Комната была почти пуста. С потолка свисал красный фонарь. На дальней стене — календарь из бамбука. В дальнем углу — футон. Крохотную кухню почти полностью занимал огромный старомодный розовый холодильник. Рядом — большая, тяжелая доска для резки, на ней лежали рядком несколько ножей. В середине комнаты — низкий столик, на нем лаковый чайный сервиз. По сторонам стола красные циновки-татами.

Мистер Тамаоки жестом пригласил меня садиться и с легкостью, выдающей большой опыт, стал разливать чай.

Настой был незнакомый — зеленоватый, благоухающий живо и резко. Мистер Тамаоки аккуратно разлил чай в маленькие чашечки и бамбуковым веничком взбил пену. Вкус чая напоминал запах скошенной травы: теплый, дымный, зеленый. Время от времени мистер Тамаоки улыбался и кивал. Мы молчали, — видимо, его английский был еще недостаточно хорош для поддержания светской беседы. В солнечном воздухе между нами порхали пылинки. Впервые в жизни я чувствовала себя абсолютно комфортно в обществе другого человека, в молчании.

Наконец мистер Тамаоки встал. Улыбаясь, он прошел в кухню и открыл дверцу холодильника. Он жестом поманил меня заглянуть внутрь. Я повиновалась.

Холодильник был полон птиц. Оранжевых, желтых, зеленых, алых, самых разных очертаний: одни распустили хвост веером, другие гладки, хохлаты, обтекаемы, длинноклювы, ясноглазы, покоятся среди цветов и листьев в тропическом изобилии. Все птицы молчали и были странно недвижны.

Посмотрев на них еще раз, я поняла, что это те самые овощи, которые выгружаются ежедневно в полшестого у меня под окном, но преображенные искусной резьбой. Вот редиска раскрыла веером чудесные перья, тыква стала толстенькой водяной курочкой, морковка распустила перистый хвост райской птицы. Глаза изображались крохотными черными булавками; перья были нарезаны крохотным ножичком. Я видела живую текстуру птичьей спины, полуоткрытый клюв с чуть видным язычком, изящный выгиб шеи, крыло. В холодильнике, было, вероятно, не меньше сотни овощных статуэток — каждая любовно поставлена на полку в ожидании момента, когда Дзюдзо Тамаоки уложит ее в корзину, а потом ее подадут в качестве украшения с блюдом жасминового риса или креветок с имбирем, и, может быть, кто-то мельком полюбуется ею, а гораздо вероятней, никто не обратит на нее внимания.

Так вот в чем тайна мистера Тамаоки. Волшебный птичник. Быть может, товарищи той птице, что рождена в неволе. Я смотрела на них с изумлением и восторгом. Птицы из сна — не летают, не поют, но буйствуют красками.

— Они прекрасны, — сказала я.

— Вы осень добры, — ответил мистер Тамаоки, блестя глазами.

Скоро он съехал. Я не видела его отъезда. Я узнала, что его нет, только когда не прибыл фургон, доставлявший овощи: я проснулась без двадцати восемь, и густой желтый солнечный свет падал сквозь щели жалюзи; потом я заметила, что с двери исчезла табличка с именем.

Его отъезд меня странно расстроил. Хотя фургон с овощами больше не будил меня в полшестого, я плохо спала. Я не находила себе места. Я обнаружила, что мне не хватает приходов и уходов мистера Тамаоки, его корзин с овощами, тихого шевеления в квартире напротив. Тишина уже не доставляла мне прежнего удовольствия; холодность Мортимер-стрит больше не была утешительной. Я начала более терпимо воспринимать соседей: Хэдли и их застенчивого сына, мисс Хеджес из лавки древностей по соседству, Макгуайров с беспорядочной, веселой толпой детей. Может быть, они правы, думала я, может быть, я сама не дала им со мной подружиться.

Квартира мистера Тамаоки пустовала несколько недель. Говорили, что скоро въедет другой жилец, точнее жиличка, одинокая женщина, но никто про нее ничего толком не знал, хотя мисс Хеджес ее однажды видела.

— Странная женщина, — сказала она, неодобрительно поджав губы. — Ни слова со мной не сказала. Совсем не такая общительная, как вы.

Эта новость не так обрадовала меня, как когда-то могла бы.

За день до въезда новой жилички я обнаружила, что дверь в квартиру мистера Тамаоки открыта. В комнате пахло пылью. Стол, фонарь, циновки исчезли. Кухня была пуста. Все было чисто и голо, стальная поверхность раковины в кухне вытерта досуха, и тряпка повешена на кран для просушки. У раковины лежал пакетик из рисовой бумаги. На нем корявыми печатными буквами было написано мое имя.

Тонкая бумага хрустела, как засушенные лепестки. Я открыла пакетик — внезапный резкий запах проник мне в ноздри, пахло словно фейерверками, осенними кострами, порохом. Что-то крошилось у меня в пальцах, и я поняла, что в пакетике — чай, японский зеленый чай, резаные листья источали густой аромат.

Той ночью я приготовила чай, стараясь в точности вспомнить, как это делал Дзюдзо, разгоняя рукой пар, чтобы усилить запах. Чай был хорош, и что-то в нем было от снотворного. Я почему-то была уверена, что, выпив его, буду спать лучше, может, лучше, чем когда-либо. Утром я приглашу новую соседку, необщительную женщину, которая и слова не проронит, разделить со мной остаток пакетика. Может, она обрадуется, что кто-то дружески приветствует ее на новом месте. Допивая чашку, я заметила, что в полутьме комнаты, где пламя отбрасывает на стены долговязые красные тени, поднимающийся пар похож на трепещущие птичьи крылья, что вот-вот вспорхнут и улетят.

0

15

Хахах, а у меня, оказывается, укурочные вкусы. хD

0


Вы здесь » Новые КВ: память сердца » О нас, душевных » Благородное безумие.